Критика профайлинга

Доцент юридического факультета МГУ Сергей Коновалов опубликовал статью, в которой называет профайлинг паранаукой и предостерегает следователей от его применения. Во введении он честно ограничивает предмет одним аспектом — безаппаратной детекцией лжи. К выводу это ограничение уже не относится: ненаучной объявлена дисциплина целиком. А главная цифра разбора — точность 54% — взята из работы под названием «Способны ли обычные люди всё-таки распознавать обман?», которая доказывает, что способны. Ниже — разбор этого и ещё девяти приёмов, на которых держится современная критика профайлинга.

Что критикуют, когда критикуют профайлинг

Любая сложившаяся дисциплина — не набор приёмов, а иерархия, где каждый следующий уровень вырастает из предыдущего. Разговор о методе имеет смысл только тогда, когда собеседники понимают, на каком этаже они находятся.

Теперь возьмём корпус критических работ против профайлинга. Практически всё внимание в них — на пятом этаже: погрешности датчиков, разночтения в интерпретации графиков, эффективность конкретных вопросников. Первые четыре уровня не упоминаются вовсе. Это всё равно что оспаривать геометрию Евклида, обсуждая качество грифеля, которым начерчен треугольник.

Второй провал — забвение критерия Карла Поппера: научное утверждение отличается от ненаучного тем, что его в принципе можно опровергнуть. Научный ход выглядел бы так — предложить проверку, которая опровергла бы связь вегетативных реакций со значимостью стимула. Вместо этого критика собирает единичные случаи ошибок и требует от вероятностного метода абсолютной точности: по этой логике надо запретить и медицинскую диагностику.

Одна цифра из чужой статьи: как открытый вопрос выдают за закрытый

Начнём с рамки. Во введении автор честно ограничивает предмет: берёт «наиболее проблемный аспект» — претензию на безаппаратную детекцию лжи — и оговаривает, что не рассматривает профайлинг во всей полноте. Оговорка корректная. Но к заголовку, аннотации и выводу она уже не относится: там паранаукой объявлена дисциплина целиком. Между «один заявленный эффект не подтверждён» и «направление ненаучно» лежит пропасть, и перейти её можно только молча.

Всё, чем профайлинг занимается помимо верификации, — реконструкция профиля по следам и прогноз поведения — в статье не разбирается вообще. Ни доклада Лангера, ни отдела поведенческого анализа ФБР, ни политических профилей. Вывод сделан о том, что не исследовалось.

Теперь о фактуре. Весь разбор держится на одной цифре: точность распознавания лжи — 54%, чуть лучше подброшенной монеты. Цифра настоящая, ссылка дана добросовестно, с указанием страницы: ten Brinke L., Vohs K. D., Carney D. R. Can Ordinary People Detect Deception After All? // Trends in Cognitive Sciences. 2016. Vol. 20, № 8. P. 579.

Откроем эту работу. Её название переводится так: «Способны ли обычные люди всё-таки распознавать обман?» Первая фраза авторской аннотации: «Модель точки перелома в детекции лжи исходит из того, что люди могут распознавать обман и распознают его».

Цифра взята из вводного абзаца работы, которая эту цифру оспаривает.

Дальше авторы называют три условия, при которых точность растёт. Первое — методы измерения, обходящие сознательный контроль. Второе — ситуации с высокими ставками или наличием угрозы. Третье — когда снижается цена испорченных отношений при обвинении во лжи.

Второе условие стоит перечитать. Это ровно то, о чём наша школа говорит двадцать лет: распознавание работает там, где для человека что-то по-настоящему значимо, и не работает в лаборатории, где студенту платят за «ложь» о карточке в руке. Источник, приведённый как приговор методу, описывает условие, при котором метод работает.

А теперь то, чего в разборе тоже нет. В 2017 году на эту работу вышел развёрнутый критический комментарий: Street C. N. H., Vadillo M. A. // Frontiers in Psychology. 2017. Vol. 8, art. 1789. Авторы возражают, что выводы ten Brinke не совпадают с данными процитированных исследований, что в тексте нет проверяемого определения бессознательных процессов и есть внутренние противоречия. Возражение серьёзное.

Мы называем его сами — и в этом суть. Спор идёт: одна сторона утверждает, что при высоких ставках люди распознают обман, другая возражает. Так выглядит живая научная дискуссия, а не закрытый вопрос.

Из открытого спора берут одну цифру и объявляют её приговором. Слово «опровергнуто» к спору, который продолжается, неприменимо.

Здесь же рассыпается и аргумент от тишины. В разборе сказано, что на научных конференциях больше не встретить оживлённых дебатов о невербальном распознавании лжи. В журналах, которые он цитирует, дебаты идут — и цитируемые работы стоят по разные стороны этого спора.

Развилку оставим читателю — как это принято в разбираемой статье. Либо тезис источника не был известен, и тогда работа не прочитана дальше нужной строки. Либо был известен — и тогда умолчание сознательное. Третьего варианта на странице 579 не помещается.

Отдельная история — с работами Бреннена и Магнуссена, на которые опирается та же критика. Там картина оказалась ещё интереснее: чем именно занимались авторы, что измеряли и как их выводы соотносятся с тем, ради чего их цитируют, — этому мы посвятим отдельный материал.

Сериал как научный инструмент: разбор одного исследования

Методологический распад затронул не только выводы, но и дизайн исследований. Хрестоматийный пример — широко цитируемая работа Левина с соавторами (2010) о влиянии сериала «Обмани меня» на способность распознавать ложь. Формально всё безупречно: контрольные группы, статистика, публикация в журнале первого квартиля. Но по сути учёные всерьёз проверяли развлекательный сериал как обучающий материал.

Следуя этой логике, астрофизиков можно готовить просмотром «Звёздных войн», хирургов допускать к столу после «Доктора Хауса», а этологов учить работе с волками по «Красной Шапочке». Продукт, созданный сценаристами ради рейтинга, рассматривается как переменная в уравнении человеческого поведения — карго-культ, внешние атрибуты науки при отсутствии здравого смысла в основании. И за такой шум присуждаются реальные степени: люди, выросшие на этой парадигме, выходят в мир экспертами и пишут заключения для судов.

«Правда» и «ложь» — категории морали, а не физиологии

Средневековые схоласты веками обсуждали, сколько ангелов уместится на кончике иглы. Дискуссия была логически выверенной и велась на безупречной латыни. Бессмысленной её делало одно: объект спора не существовал физически, поэтому разрешения у спора быть не могло. Тем же подсчётом ангелов занята и психология лжи, когда ищет универсальный маркер, отличающий правду от лжи. Но «правда» и «ложь» — социально-моральные конструкты, категории житейской этики и философии права. В биологии и нейрофизиологии их нет.

Нервная система не знает, что такое ложь. Она знает три вещи:

• Ориентировочный рефлекс — реакция на новизну и значимость стимула.
• Мобилизацию ресурса — реакцию «бей или беги».
• Когнитивную нагрузку — усилие на конструирование образа, которого не было.

Ища в биологической ткани признак социального конструкта, исследователь обречён заранее: нельзя найти физиологический след того, чего физиологически не существует. Отрицательный результат здесь — не открытие, а следствие ошибки в определении объекта.

Вторая половина проблемы — игнорирование феноменологии, внутреннего переживания человека. Сокрытие информации зависит от смыслов, которыми субъект наделяет ситуацию: какова цена ошибки, кто передо мной, что я теряю. Вместо этого работает схема «стимул — реакция»: задали вопрос, почесал нос.

В лаборатории, где нет ни реальной угрозы, ни субъективной значимости, феномен сокрытия просто не возникает. Изучать там нечего — и это находят.

Урок Виндельбанда: общий закон против единичного случая

В 1894 году немецкий философ Вильгельм Виндельбанд в ректорской речи в Страсбургском университете провёл границу, которая с тех пор считается азбукой философии науки. Он разделил научное знание на два типа.

Прошло сто тридцать лет, но критика профайлинга держится ровно на игнорировании этой границы: явление идеографическое по природе — конкретная ложь конкретного человека в конкретных обстоятельствах — изучается инструментарием для вывода средних величин. Гипотеза порочна с самого начала: ищут «закон лжи», игнорируя лгущего. И когда закон не находится, вывод делается не о негодности инструмента, а о несуществовании явления.

Отчёт NAS и слепые тесты: приговор методу или приговор дизайну?

Главный аргумент скептиков — отчёт Национальной академии наук США «The Polygraph and Lie Detection» (2003). Вывод документа: точность полиграфа варьируется и не достигает стандартов медицинских тестов, поэтому достаточной научной валидности у метода нет.

Второй эшелон аргументации — исследования, где экспертам предлагали оценивать полиграммы вслепую: без обследуемого, без контекста, без фабулы дела. Результат предсказуем — низкая согласованность оценок и неспособность отличить правду от лжи по одним кривым дыхания и кожно-гальванической реакции. Для номотетической науки это приговор. Для идеографической — ожидаемая норма.

Ошибка в том, что из процедуры убрали контекст, превратив диагностику в механический алгоритм. Но в диагностике скрываемой информации контекст — не шум, а часть сигнала. Требовать заключения по одной слепой реактограмме — всё равно что требовать от психиатра диагноза по анализу крови, не разговаривая с пациентом.

Дальше вступает статистика. У одного человека страх выражается в спазме дыхания, у другого — в его учащении, у третьего — в парадоксальном успокоении. Сложить эти реакции и разделить на количество испытуемых — значит получить среднюю температуру по больнице. Цифра будет, смысла в ней не будет.

Сто кроликов не складываются в лошадь

Чтобы придать вес своей позиции, критики любят цитировать Достоевского: «Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства». Метафора используется, чтобы обесценить профайлинг как синтез методик.

Метафора хороша. Вернём её отправителю.

Но метафора работает и в обратную сторону. В работах, претендующих на разоблачение метода, нет постулатов о природе стресса и адаптации, не определена природа изучаемого явления, не прояснено, как вообще познаётся скрываемое содержание. Вместо фундамента — сотни статей о частных неудачах в лаборатории, сложенных в мета-анализ в надежде, что из кучи неудач родится истина.

Сюда же — утрата различия между методом и методикой. Метод — способ познания, методика — инструкция к действию. Критика атакует методики: скрипты, датчики, опросники, — полагая, что опровергает метод. Это разные этажи.

Синдром 1910 года: «это повод вызвать полицию»

В 1910 году на съезде немецких неврологов и психиатров в Гамбурге обсуждали психоанализ. По известному эпизоду, профессор Вильгельм Вейгандт ударил кулаком по столу и заявил, что это не предмет научного конгресса, а повод вызвать полицию. Академикам, воспитанным на механистической физиологии XIX века, идея бессознательного казалась шарлатанством. Прошло больше века: глубинная психология стала частью культуры и терапии, а имена тех, кто требовал полиции, помнят только историки — и то в связи с этим эпизодом.

Не понимая природы метода, его требуют запретить. Это не научная позиция, а административная реакция на непонятное.

Отдельного внимания заслуживает механика, которой обосновывается тезис о ненаучности, — порочный круг в доказательстве. Проводятся ущербные эксперименты в лабораторном вакууме; результата нет, потому что искали моральную категорию биологическими методами; публикуется вывод «метод не работает»; следующие авторы ссылаются на эту публикацию как на доказанный факт. Остепенённые исследователи ссылаются сами на себя и друг на друга, создавая иллюзию консенсуса. Уберите перекрёстные ссылки — и останется голый факт: изучали не метод, а собственные представления о нём.

Миф о молодой науке: от Юнга до Кэмп-Дэвида

Излюбленный аргумент оппонентов — «профайлинг молодая, ещё не сформировавшаяся наука». Как только этот тезис звучит с кафедры, становится ясно: перед нами недоучившийся специалист, пусть и обременённый тяжёлой ношей учёной степени. Проверяется это одной датой.

Случай из практики. Ко мне обратилась аспирантка с просьбой помочь с работой по профайлингу: её научный руководитель, обладатель званий и регалий, на полном серьёзе спросил, насколько научен термин «психотип». Пришлось сделать руководителю подарок — «Психологические типы» Карла Густава Юнга. Год выхода оригинала — 1921.

Тезис о молодости рассыпается и при встрече с архивами. В 1943 году Управление стратегических служб США, предшественник ЦРУ, поставило психоаналитику Уолтеру Лангеру боевую задачу: составить психологический портрет Адольфа Гитлера. Без личного доступа к объекту, по документам и записям выступлений, Лангер построил профиль и предсказал, что Гитлер покончит с собой в бункере, когда поражение станет неизбежным. Это дистанционная диагностика и прогноз поведения по следам — профайлинг в чистом виде, работавший в 1943 году.

Профайлинг не возник в вакууме. Уильям Джеймс связал эмоцию с телесным проявлением — отсюда понятие базовой линии поведения. Джон Уотсон дал инструмент объективной фиксации реакций, Юнг — типологию личности, Джордж Келли в 1955 году — теорию личностных конструктов: понять лгущего значит реконструировать его систему конструктов.

Сто лет истории, несколько фундаментальных теорий, применение в разведке с сороковых годов. Молодым здесь остаётся только понимание предмета.

Профайлинг в уголовном процессе: инструмент, а не приговор

Самое уязвимое место оппонентов — непонимание того, какое место метод занимает в правоприменении. Отсюда вопрос: какое отношение поведение человека имеет к криминалистике, науке о следах?

Прямое. Криминалистика изучает закономерности образования следов, а следы бывают не только материальными: наука выделяет и идеальные следы — в памяти, в психике и, как следствие, в поведении. Способ сокрытия, манера держаться на допросе, выбор жертвы — такой же след, как отпечаток протектора.

Вторая ошибка — приписывание профайлерам претензий на абсолютную истину, будто метод подменяет собой следствие и суд. В действительности он встроен в оперативно-разыскную деятельность наряду с баллистикой и дактилоскопией, и задачи у него прикладные: сузить круг поиска, выделить приоритетные версии, обеспечить тактику допроса. Виновность доказывается совокупностью доказательств — этого требует статья 73 УПК РФ. Ни один вменяемый профайлер не скажет: «Он виновен, потому что почесал нос». Он скажет: «Его реакция указывает на скрываемое знание о ноже — ищите орудие там».

Судебная ошибка возникает не там, где применили профайлинг, а там, где следователь ограничился одним методом и перестал проверять версии.

Это проблема туннельного видения, а не порочности инструмента. Невиновного можно осудить и на ошибочной интерпретации анализа ДНК — такие случаи известны, — но запретить генетику никто не предлагает.

Вывод

Критика профайлинга держится на четырёх опорах, и ни одна не выдерживает проверки. Разбор ограничивают одним аспектом, а вывод делают обо всей дисциплине. Уникальное явление измеряют инструментами массовой статистики и, не найдя средней величины, объявляют, что явления нет. Оперируют моральными категориями «правда» и «ложь», игнорируя психофизиологическую реальность значимости и угрозы. Называют молодой дисциплину с вековой историей и результатами от 1943 года до Кэмп-Дэвида. А ключевую цифру берут из работы, которая эту цифру оспаривает, и из спора, который продолжается по сей день.

Проверять метод нужно — но исходом, а не соответствием чужой парадигме. И проверять источники, на которые ссылаешься, — тоже. Sapienti sat.

Автор статьи: Евгений Спирица

Основатель ICDS. Преподаватель юрфака МГУ им. Ломоносова. Эксперт профайлер-верификатор (практический опыт 30 лет), учёный, преподаватель по клинической психологии, антрополог. Основал Школу профайлинга и безынструментальной детекции лжи в РФ в 2008 г.

Подробнее об авторе →