Позиция №30: как стенограмма семинара стала источником судебной экспертизы

Позиция номер тридцать

Монография В. Ф. Енгалычева, Г. К. Кравцовой и Е. Н. Холоповой о судебно-психологической экспертизе достоверности показаний вышла в «Юрлитинформ» в 2016 году. 328 страниц, рецензенты, солидная институциональная привязка. К ней приложено заключение экспертов по делу о преступлении против половой неприкосновенности несовершеннолетнего — как образец применения описанной методики. Подписали его Е. Н. Холопова и Г. К. Кравцова.

В заключении есть раздел «Список использованной литературы» — тридцать пять позиций.

Позиция тридцатая: «Спирица Е. В. Профайлингово-полиграфическое исследование: лекции по 8 базовым адаптивным реакциям // Материалы семинара-тренинга… Екатеринбург, 2012».

Такой работы не существует. Есть практический семинар, который я вёл в Екатеринбурге 15–17 июня 2012 года для полиграфологов. Кто-то расшифровал аудиозапись и издал брошюрой. Я эту расшифровку не готовил, не согласовывал и до выхода не видел.

Пять ссылок, и ни одной на книгу

Дальше — по сноскам, с номерами: любой может открыть книгу и сверить.

Три ссылки ведут на екатеринбургскую стенограмму. Две оставшиеся — на издания «Международной академии исследования лжи» 2011 года: брошюру на 67 страниц и «курс лекций». Никаких курсов лекций и конспектов я никогда не составлял — начал делать только сейчас, спустя четырнадцать лет. Книг до 2016 года я тоже не публиковал.

А теперь деталь, которая всё расставляет по местам. В общем списке литературы монографии, под номером 154, стоит моя настоящая книга — «Психология лжи и обмана», издательство «Питер». Её видели. Её внесли в список.

Настоящая книга стоит в списке литературы — и ни одна сноска на неё не опирается. Все обоснования взяты из брошюр и расшифровки.

Три «стенограммных» ссылки стоят не на периферии. Они держат содержательные положения: признаки скрываемых обстоятельств, признак схематизма и телесный признак. Это не украшение — это опоры конструкции.

Как метафора стала диагностическим признаком

Страница 300 заключения — раздел, где эксперты отвечают на вопрос о признаках скрываемых обстоятельств.

Цитирую по опубликованному тексту: у допрашиваемого выявляется «паттерн нервного поведения» — передёргивание плечами, напряжение шейно-плечевого пояса, стремление сменить положение тела, глубокий вздох, «жест “рука-к-лицу”, в том числе — “синдром Пиноккио”», жесты-самоадаптеры, латентные задержки ответа, паузы.

К словам «синдром Пиноккио» стоит сноска 328: прямая цитата из екатеринбургской брошюры про Пиноккио и удлиняющийся нос, со ссылкой на неё как на источник.

Вывод из перечня сформулирован так: перечисленные данные «могут свидетельствовать о том, что он находится в состоянии психоэмоционального напряжения, испытывает чувство беспокойства, страха».

Речь идёт о мальчике 2002 года рождения: на момент допросов ему было двенадцать-тринадцать лет. Дело возбуждено по части 3 статьи 134 УК РФ. И в списке признаков, по которым оценивалось его состояние, стоит образ из моей устной лекции для полиграфологов.

Я придумал этот образ, чтобы взрослым людям на тренинге было легче запомнить механизм. Не для того, чтобы он оказался в экспертизе по делу о ребёнке.

Откуда взялся текст, которого я не писал

Долгое время я не понимал, каким путём брошюра попала в научный оборот. Теперь понимаю: ответ напечатан в самой же книге.

В сведениях об экспертах, на странице 227, перечислены документы Г. К. Кравцовой. Среди них — «Сертификат от 17.06.2012, выданный Международной Академией исследования лжи и Ассоциацией полиграфологов "Уральское Бюро Полиграф"».

Сопоставьте. Семинар проходил на Урале, для полиграфологов, 15–17 июня 2012 года. Сертификат датирован его последним днём и выдан теми же организациями.

И ещё одна сноска, номер 319, которую я обязан привести, хотя она работает не в мою пользу: «Стенограмма изъята в связи с прекращением уголовного дела в отношении Р.». Заключение, возможно, уберегло человека от осуждения за преступление, которого не было, — и я признаю это прямо. Но критерий, взятый из расшифровки устной лекции, не имеет ни определения, ни границ применения, ни данных о надёжности.

Вторая сторона берёт тот же источник

Здесь история делает поворот, из-за которого я и сел писать эту статью.

В том же 2016 году появился второй документ — информационное письмо «О неправомерности определения достоверности показаний путём судебной экспертизы». Его утвердили научно-методический совет РФЦСЭ при Минюсте России и учёный совет Центра имени В. П. Сербского. Десять авторов, среди них Е. В. Васкэ, Ф. С. Сафуанов, Е. Г. Дозорцева, Т. Н. Секераж. Адресовано следователям, судьям и прокурорам, опубликовано в журнале «Теория и практика судебной экспертизы».

Письмо разбирает ту самую монографию и признаёт метод «Стоп-кадр» научно необоснованным. В качестве иллюстраций приводятся цитаты из книги. Две из них — с моей фамилией и полными выходными данными.

Обе цитаты взяты из текстов, которых я не писал: «курс лекций», которого не было, и стенограмма, которую я не согласовывал.

Одни взяли расшифровку, чтобы обосновать методику. Другие — чтобы дисквалифицировать её источник. Текст один и тот же, и он не мой.

Заметьте деталь. Письмо упрекает коллег в некритичном обращении с источниками — и в том же абзаце берёт источник, не проверив его статус. Никто не открыл выходные данные, не спросил, откуда взялся «курс лекций» без издательства, не написал автору. На публикацию письма в журнале сил хватило.

«Практики из среды предпринимателей»

Приговор в письме сформулирован так: авторы книги «неоднократно не только ссылаются, но и обширно цитируют практиков из среды предпринимателей, что вызывает большие сомнения в научной обоснованности предлагаемых ими методов экспертного исследования».

Один из этих практиков — я.

Перед нами документ, чьё центральное требование к другим — научная обоснованность. И в нём аргументом против утверждения служит род занятий того, кто его высказал. В логике это называется генетической ошибкой: истинность подменяется происхождением. Утверждение не становится ложным оттого, что автор зарабатывает деньги, и не становится истинным оттого, что автор состоит в штате института.

Здесь полагается предъявить список публикаций и должностей. Я этого делать не буду. Предъявить — значит согласиться с правилом, что вес аргумента определяется весом регалий. Не будь у меня ни одной публикации, цитата про Пиноккио всё равно осталась бы приписанной мне ошибочно, а «Стоп-кадр» всё равно остался бы необоснованным.

А вот с самим словом спорить не стану. Соглашусь охотно — только разверну его. У научной деятельности есть продукт. Прикладная психология существует не для того, чтобы храниться в архиве, а чтобы её применяли: в переговорах, в подборе персонала, в службе безопасности, в работе следователя. Знание, которое никуда не дошло, работу не закончило.

Что такое неавторизованная стенограмма

Объясню, почему это не формальность и не обида автора. Между устным выступлением и научным текстом лежит работа над текстом: выверка формулировок, расстановка оговорок, определение терминов. В случае с екатеринбургской брошюрой этой работы не было вовсе — просто расшифровали звук.

На тренинге я говорю: «синдром Пиноккио», «сработала лимбика», «тело не врёт» — и аудитория понимает, что за этим стоит, потому что мы только что разобрали механизм на примерах. Вынесите фразу из зала — и она превращается в утверждение, которого никто не делал.

Есть и совсем простой ход: написать автору. За четырнадцать лет этого не сделал никто — ни те, кто на меня опирался, ни те, кто меня опровергал. Мой адрес не был секретом: я вёл и веду занятия, публикуюсь, выступаю. Более того, один из экспертов держал в руках мой сертификат.

Что я говорю про нос на самом деле

Раз метафора попала в оборот, скажу прямо, что за ней стоит.

Прикосновение к носу при стрессе имеет физиологическое объяснение: при выбросе катехоламинов меняется кровенаполнение слизистой, возникает зуд, человек машинально тянется к лицу. Механизм известный.

Но механизм — не признак лжи. Прикосновение к носу само по себе не означает ничего: ни лжи, ни правды. Оно попадает в поле внимания специалиста только вместе с базовой линией поведения конкретного человека и содержанием разговора. Изолированного телесного маркера обмана не существует — я говорю это двадцать лет и посвятил этому отдельную статью.

Слово «синдром» в устной речи было ироническим. В научном тексте оно читается как термин. Разница между двумя прочтениями и есть цена неавторизованной публикации.

Отдельно — про ключи глазного доступа, раз их регулярно пришивают к профайлингу. Я считаю их неработающими и говорю это как человек с подготовкой тренера НЛП. В 2012 году в PLoS ONE вышло исследование Уайзмана с соавторами: три эксперимента, ни один не подтвердил связь направления взгляда с ложью. По этому пункту наша позиция и позиция критиков совпадает полностью.

Современная работа с достоверностью опирается не на НЛП, а на системное строение высших психических функций: изменения речи и мимики рассматриваются как реакция на значимый стимул. В этой рамке «правда» и «ложь» вообще не являются предметом измерения — измеряется значимость стимула для конкретного человека и отклонение от его базовой линии.

Проценты, которых не может быть

А это уже не про меня. Это про саму методику — и обнаруживается внутри одной книги, без всяких внешних источников.

Страница 138. Авторы разбирают методику коллеги, В. А. Шаповалова, и формулируют претензию: её недостаток — «отсутствие обоснования весового коэффициента каждого отдельного критерия». Проще говоря: нельзя складывать разнородные признаки в сумму, пока не сказано, сколько весит каждый. Вывод категоричен: суммарные показатели «не обоснованы и вызывают сомнения». Претензия абсолютно верная — запомним её.

Теперь откроем их собственное заключение по этому делу. Показания «на 85% не соответствуют критериям психологической достоверности». Дальше: «на 87,5%». И ещё: «на 88,9%».

Разница между «85%» и «87,5%» — это один критерий из девятнадцати. Чтобы она что-то значила, нужно знать, что «логическая структура» и «извинение преступника» весят одинаково. Никто этого не показывал.

Претензия, предъявленная коллеге на 138-й странице, полностью применима к собственному заключению на 279-й.

Это не обвинение в недобросовестности, а методологическая инерция: процент кажется убедительнее, чем «признаков мало». Но в судебном документе цифра читается как измерение. Судья, не будучи психологом, видит «88,9%» и понимает это как точность метода. А метафора про нос стоит в том же перечне, из которого проценты выведены.

Почему по существу письмо право

И вот теперь главное — то, чего от меня, вероятно, не ждут.

Основной вывод информационного письма я поддерживаю. Установить достоверность показаний путём назначения судебной экспертизы на строго научной основе сегодня нельзя. Изолированных признаков лжи не существует, поведенческие маркеры не дают заключения о правдивости, а выдавать оценку достоверности за экспертизу — значит вводить суд в заблуждение. Я говорю это двадцать лет и не изменю позиции оттого, что её высказали люди, только что записавшие меня в предприниматели.

Претензия у меня не к выводу. Претензия к тому, как он получен.

Правильный вывод не делает правильным способ, которым он получен. Это верно для экспертного заключения — и ровно так же верно для письма, которое его критикует.

Обе стороны сделали одну ошибку: взяли текст, не проверив происхождение, и построили на нём утверждение о человеке. Одни — чтобы обосновать методику. Другие — чтобы её опровергнуть. Различие только в направлении вывода.

Вывод

История с позицией номер тридцать — не личная обида. Это диагностический случай: видно, как в профессиональной практике перестают работать элементарные правила.

Учебную метафору из устной лекции внесли в список литературы судебной экспертизы. Через три сноски она вошла в обоснование выводов — в том числе в перечень признаков, по которым оценивали состояние ребёнка 2002 года рождения. Затем противоположная сторона взяла ту же расшифровку и на её основании определила, что автор к науке отношения не имеет. Ни один из этих шагов не требовал злого умысла: достаточно было не проверить статус источника.

Между конспектом с тренинга и научным источником лежит пропасть. Её перешагнули дважды, с двух разных сторон, и оба раза не заметив.

Требование проверять источники — не бюрократическая формальность и не привилегия остепенённых. Оно одинаково обязательно для того, кто ссылается, и для того, кто разоблачает. Как только оно становится обязательным только для оппонента, наука заканчивается и начинается спор о том, чьи регалии тяжелее.

Я остаюсь готов к разговору по существу — в любом жанре и на любой площадке. Изолированного признака лжи не существует, ключи глазного доступа не работают, оценка достоверности показаний не должна выдаваться за экспертизу. По этим пунктам спорить не с чем. Спорить есть о чём другом: что именно измеряют работающие методики и как отличить ориентирующую информацию от доказательства. Этот разговор ещё не начинался.