Экспертиза достоверности показаний: вывод верный, способ — нет

Экспертиза достоверности показаний на строго научной основе сегодня невозможна — так написано в информационном письме 2016 года, и я с этим согласен. Но в том же письме меня записали в «практиков из среды предпринимателей», процитировав два текста, которых я не писал. Правильный вывод не делает правильным способ, которым он получен.

Что такое информационное письмо 2016 года?

Информационное письмо «О неправомерности определения достоверности показаний путём судебной экспертизы» — документ, который в 2016 году утвердили научно-методический совет ФБУ РФЦСЭ при Минюсте России (протокол № 6 от 15 июня) и учёный совет ФГБУ «ФМИЦПН имени В. П. Сербского» Минздрава России (протокол № 7 от 20 июня). Адресаты названы прямо: следователи, судьи, прокуроры, руководители экспертных учреждений Минюста, судебные психологи.

Повод тоже назван прямо: растущее число обращений следователей и постановлений о назначении психологической экспертизы достоверности показаний по видеозаписям допросов. Письмо подготовили под руководством С. А. Смирновой и Е. В. Макушкина. В авторском коллективе — Е. В. Васкэ, Е. Г. Дозорцева, Ф. С. Сафуанов и другие известные судебные психологи.

Главная мишень письма — монография В. Ф. Енгалычева, Г. К. Кравцовой и Е. Н. Холоповой «Судебная психологическая экспертиза по выявлению признаков достоверности/недостоверности информации, сообщаемой участниками уголовного судопроизводства» (М.: Юрлитинформ, 2016). К этой книге приложено экспертное заключение, в списке литературы которого стоит позиция №30 — расшифровка моего семинара. Впрочем, эту историю я подробно разобрал отдельно. А вот здесь — вторая её половина: как то же самое прочитали критики.

Что письмо говорит об экспертизе достоверности показаний?

Письмо говорит, что установление достоверности показаний путём судебной экспертизы — психологической, психолого-психиатрической, любой иной — на научной основе в настоящий момент невозможно. Более того, методический подход монографии авторы письма называют эклектичным и научно необоснованным.

Доводы серьёзные. По логике монографии, оценка достоверности содержания показаний требует диагностировать содержание сознания подэкспертного. Но этого, как пишут авторы письма, научная психология сегодня не умеет. Отдельно письмо говорит о невербалике: со ссылкой на Гюнтера Кёнкена авторы называют мифом утверждение, что поведение лгущего отличается от поведения говорящего правду. Кроме того, они считают преждевременным включать анализ невербального поведения в экспертное исследование.

С этим согласуются и большие обзоры. Например, метаанализ Беллы Деполо с соавторами (2003) свёл данные 120 независимых выборок. Оказалось, что большинство поведенческих признаков связаны с ложью слабо или никак. Альдерт Врай в книге «Detecting Lies and Deceit» формулирует итог короче: универсального признака лжи, аналогичного носу Пиноккио, не найдено.

Достаётся и методу «Стоп-кадр» из монографии: скриншоты подэкспертного в фототаблице с комментариями вроде «рука к лицу», «глаза в пол», «ёрзанье», «плотно сжатый рот». И всё это — со ссылкой на популярную книгу Джулиуса Фаста «Язык тела». Здесь мне, впрочем, спорить не с чем. Изолированных признаков лжи не существует. Так что фототаблица жестов без базовой линии конкретного человека ничего не доказывает.

«Практики из среды предпринимателей»: приём вместо довода

По сути, это генетическая ошибка: истинность утверждения подменяется происхождением утверждения. В письме есть фраза, ради которой стоит написать отдельную статью. Авторы перечисляют, что не так с монографией. И в числе прочего пишут: «…авторы книги неоднократно не только ссылаются, но и обширно цитируют практиков из среды предпринимателей, что вызывает большие сомнения в научной обоснованности предлагаемых ими методов экспертного исследования».

Один из этих «практиков из среды предпринимателей» — я. Разберём фразу медленно, потому что она того стоит.

Перед нами документ, который утвердил научно-методический совет РФЦСЭ при Минюсте России и учёный совет Центра имени Сербского. Его центральное требование — научная обоснованность. Но в этом же документе аргументом против утверждения служит род занятий того, кто его высказал.

Утверждение не становится ложным оттого, что его автор зарабатывает деньги. И не становится истинным оттого, что автор состоит в штате института. Проверяется процедура, а не место работы.

Кого именно дисквалифицировали: два текста без автора

Дисквалифицировали автора двух текстов, которых он не писал. Дальше — то, что придаёт этой фразе особый вкус. Обе цитаты, за которые меня отнесли к предпринимателям, письмо приводит с выходными данными. Но обе ведут не на мои книги.

Первая — про связь служебного положения и лексикона — приписана изданию «Теория лжи: кратко о сложном: курс лекций. М.: Международная Академия исследования лжи, 2011». Но никаких курсов лекций я тогда не составлял. Более того, до 2016 года я вообще не публиковал книг: первая — «Психология лжи и обмана. Как разоблачить лжеца» — вышла в «Питере» в 2016 году.

Вторая — про «синдром Пиноккио» — взята из «Материалов семинара-тренинга для специалистов-полиграфологов», Екатеринбург, 15–17 июня 2012 года. То есть это расшифровка моего семинара, которую я не готовил, не согласовывал и до выхода не видел. Подробный разбор этой истории — в статье про позицию №30.

Получается следующее. Авторы письма упрекают коллег в некритичном обращении с источниками. Но в том же абзаце сами берут источник, не проверив его статус. Они не открыли выходные данные. Не задали вопрос, откуда взялся «курс лекций» без издательства. Не написали автору — одно письмо, час моего времени.

Одни сделали из неавторизованной расшифровки научный источник для экспертизы по уголовному делу. Другие по этой же расшифровке определили, что я не учёный. Текст в обоих случаях один и тот же — и он не мой.

Почему я не предъявляю регалии

Здесь полагается перечислить учебники, монографии, публикации, преподавание на юридическом факультете МГУ — и тем закрыть вопрос. Но я этого делать не стану, и вот почему.

Предъявить список — значит согласиться с правилом игры: будто вес аргумента определяется весом регалий говорящего. Правило ложное. Если бы у меня не было ни одной публикации — что изменилось бы? Цитата про Пиноккио всё равно приписана мне ошибочно, а метод «Стоп-кадр» всё равно необоснован. То есть от моего резюме не меняется ничего.

Обратное тоже верно. Например, доктор наук, повторивший в заключении «синдром Пиноккио», не делает этот «синдром» научным. Регалия не превращает расшифровку в монографию, а жест — в доказательство.

Да, я предприниматель

А вот с этим я спорить не собираюсь. Соглашусь охотно — только слово, брошенное как обвинение, придётся развернуть.

У научной деятельности есть продукт. Прикладная психология существует не для того, чтобы храниться в архиве. Её место — в переговорах, в подборе персонала, в службе безопасности, в работе следователя. Знание, которое никуда не доходит, работу не закончило. Между исследованием и практикой всегда стоит кто-то, кто переводит одно в другое. По сути, это нормальная, необходимая часть цикла, а не паразитирование на чужих результатах.

Он пришёл туда, где сложное умеют объяснить простым языком — не упростив до неправды. Это отдельная компетенция, и она встречается реже, чем кажется. Написать монографию, которую прочтут двести коллег, — одно умение. А вот провести обучение, после которого сто человек начнут работать иначе, — другое. Второе не ниже первого. Оно просто другое, к тому же спрос на него выше.

Замечу и то, что упрёк адресован не по адресу. На самом деле бизнес не «увёл» меня из науки. Он пришёл с задачами, на которые академическая среда не отвечала: как вести опрос, на что смотреть, где границы метода. Вопросы практические и совершенно законные. Кто-то должен был на них отвечать.

В чём письмо право: экспертиза достоверности показаний невозможна

Основной вывод письма я поддерживаю. И вот теперь главное — то, чего от меня, вероятно, не ждут.

Установить достоверность показаний путём назначения судебной экспертизы на строго научной основе сегодня нельзя. Поведенческие маркеры не дают заключения о правдивости. Так что выдавать оценку достоверности за экспертизу — значит вводить суд в заблуждение. Я говорю это давно и не изменю позиции оттого, что её высказали люди, только что записавшие меня в предприниматели.

Претензия у меня не к выводу. Претензия к тому, как он получен.

Правильный вывод не делает правильным способ, которым он получен. Это верно для экспертного заключения — и ровно так же верно для информационного письма, которое его критикует.

На самом деле обе стороны этого спора сделали одну и ту же ошибку. Взяли текст, не проверив его происхождение, и построили на нём утверждение о человеке. Одни — чтобы обосновать методику. Другие — чтобы её опровергнуть.

Отсюда простая мысль. Требование проверять источники — не бюрократическая формальность и не привилегия остепенённых. Оно одинаково обязательно для того, кто ссылается, и для того, кто разоблачает. Как только оно становится обязательным только для оппонента, наука заканчивается и начинается корпоративный спор о том, чьи регалии тяжелее.

Есть ли профайлинг в УПК?

Нет, профайлинга в Уголовно-процессуальном кодексе нет. Он не назван ни видом судебной экспертизы, ни источником доказательств по статье 74 УПК РФ. То есть заключение верификатора — не доказательство и не может подменить ни экспертизу, ни материальные улики. Письмо предостерегает следователей и судей от экспертной оценки достоверности. Но вместе с методикой из монографии под удар невольно попадает и прикладной профайлинг, хотя к судебной экспертизе он отношения не имеет вовсе.

Но это не слабость метода, а его честные границы. Хирург не обижается, что скальпель не измеряет давление. Профайлер не должен обижаться, что его вывод не ложится в приговор. Обижаться стоит на тех, кто выдаёт ориентир за доказательство, — на любой стороне спора.

Подробнее о том, чем верификатор отличается от эксперта, — в статье «Профайлер-верификатор».

Что опаснее непойманного лжеца?

Опаснее непойманного лжеца — ложное признание. Самое уязвимое место допроса не там, где лжец ушёл от ответственности, а там, где невиновный взял на себя чужую вину. Обзор Сола Кассина и Гисли Гудьонссона (2004) описывает механизм, который знает каждый практик: допрашивающий принимает обычный стресс за признак вины. Затем идёт давление, и человек соглашается с обвинением, чтобы прекратить ситуацию.

Первая ошибка в этой цепочке — ровно та, о которой вся моя работа. То есть неспецифическое волнение прочитали как доказательство лжи. Тот самый «синдром Пиноккио», та самая «рука к лицу» из фототаблицы. Не дай бог обвинить непричастного.

Но практика, которая требует сопоставлять поведение с базовой линией конкретного человека, работает против такой ошибки, а не на неё. Спор о качестве методик — не академическая роскошь: за ним стоят приговоры.

Кто читает волнение как вину, тот не ловит лжецов. Он производит признания.

Как проверить заключение экспертизы достоверности показаний за полчаса?

Экспертное заключение о достоверности показаний можно проверить за полчаса без психологического образования — по четырём шагам. Это практический вывод для всех, кому такое заключение попадает в руки: следователя, адвоката, судьи, журналиста.

1. Статус источников. Прежде всего посмотрите список литературы. Материалы семинаров, раздаточные конспекты, расшифровки выступлений, методички без выходных данных — не научные публикации. Отметьте их.
2. Сноски от выводов назад. Затем пройдите от каждого вывода к источнику. Если на отмеченном источнике держится хотя бы один диагностический критерий — это дефект обоснования, а не мелочь оформления.
3. Определение и границы критериев. У признака должно быть сказано: что он означает, при каких условиях фиксируется, какова его надёжность. Признак без этих трёх параметров — не критерий, а образ.
4. Откуда проценты. Если в заключении есть числовая оценка достоверности — найдите, как она посчитана и заданы ли веса критериев.

Ни один шаг не требует спорить с экспертом по существу. Все четыре проверяют процедуру — потому и работают у человека без специальной подготовки. Более того, все четыре одинаково применимы к заключению, к монографии и к информационному письму.

Вывод

Информационное письмо 2016 года право по существу: экспертиза достоверности показаний на научной основе сегодня невозможна, и я подписываюсь под этим выводом. Но довод «цитируют практиков из среды предпринимателей» — логическая ошибка. К тому же сами цитаты взяты из текстов, которых я не писал. Монография сделала из неавторизованной расшифровки научный источник, письмо сделало из неё приговор автору. Ошибка одна, направления разные.

Профайлинг не претендует на место в суде. Его место — до суда: ориентир, версия, правильно заданный вопрос. А проверять источники обязаны все — и тот, кто ссылается, и тот, кто разоблачает.

Наука заканчивается там, где проверка источников становится обязательной только для оппонента.